Amazonbot
Что не убивает, делает нас сильнее.
Название: Ошибка.
Размер: мини.
Категории: слэш.
Пейринг: Гурон/Инок.
Рейтинг: G.
Примечание: Посткон, "Контрольный выброс" Андрея Ливадного.


– И… Инок?..

– Я здесь, Гурон, спи спокойно. Теперь всё хорошо.

– Инок… Кх! Я должен…

– Я же сказал: отдыхай. Тебе нежелательно сейчас напрягаться, ты и так тяжело отходишь. Или хочешь, чтобы снова кровотечение открылось?

– Инок…

– Спи, Гурон. Спи.

Здесь нечего любить и нечем дышать.

Инок, он ошибался тогда. Судорожно пытаясь вдохнуть, хватаясь скрюченными пальцами за растворяющиеся в черни затухающего сознания осколки реальности, он понял, как ошибался. Или был не совсем прав: любить-то, может, нечего, но это не значит, что и некого.

Первая любовь, ещё доармейская. Гурон помнил её хорошо. Светлые, с выжженным на солнце золотом пшеничного поля волосы. И глаза помнил, серо-зелёные, умные и по-щенячьи преданные, которые сверкали чуть ярче, чем обычно, от наворачивающихся слёз, невольных, но так и не пролитых при виде повестки в военкомат. Помнил то, как они сидели рядом, не смотря друг на друга, выпивали, и то, как ему пылко клялись дождаться, а потом – уехать вместе куда-нибудь в Европу, в Скандинавию по институтской программе и жить там, где никто не осудит, где не придётся прятаться от людских глаз в перелеске, удушающе пахнущем сиренью. Помнил, как на лице с тонкими чертами, как вышедшими из-под пера на редкость талантливого художника, подрагивала улыбка одними уголками губ.

Всё это он помнил, как и известие о том, что его не дождались. Ему потом рассказывали, что это был несчастный случай на дороге, что он до последнего цеплялся за жизнь, не желая умирать, а Гурон знал: ещё и не желая нарушать клятву. Кажется, что-то путано и сбивчиво бубнили про врачебную ошибку. А ещё он помнил, как стоял перед родителями своей первой и единственной любви. Они, конечно, и раньше с недоверием смотрели на приятеля их чада, но в тот момент, глядя в глаза отцу, он отчётливо понял, что никакая это не случайность – ничего из этого. Он не сказал ни слова, хотя так тщательно когда-то продумывал речь, что-то про отъезд в Европу, – он просто собрал документы и отправился обратно, откуда прибыл после дембеля, – теперь на контракт. Больше на провинциальной малой Родине его ничего не держало.

А Европа? Да на что она ему теперь была нужна? Что ему теперь вообще было нужно? Ничего – даже воспоминания.

Скоро он попал в Зону, быстро огрубел, быстро и необратимо изменился. Но вот только однажды увидев мимолётом молчаливого сталкера, со светлыми, выжженными аномальными осадками волосами, умными серо-зелёными глазами, тонкими чертами лица… Ему тогда подумалось: он был бы рад в тот самый момент сойти с ума и поверить, что не было никакой аварии, а он выдумал её, чтобы защититься от боли предательства.

Это было всего лишь наваждением, которое так не хотелось прогонять. Нет, не он – Инок. С чистым взглядом, отрешённо-внимательным, без пылкой щенячьей преданности, туманящей взор. Одинокий монах, холодный, в котором так хотелось видеть то самое, потерянное с кусочком молодого ещё сердца, родное, но ударяясь раз за разом носом об незримую наружную стену ментального монастыря. Равнодушный? Нет – именно бесстрастный наблюдатель, без слабостей и привязанностей, – вот таким предстал Инок перед долго и пристально приглядывающимся к нему Гуроном. Твёрдо стоящий на земле, он чтил сталкерские обычаи, имел репутацию человека с понятиями, но прочие сталкеры относились к нему всё же настороженно – сам у себя на уме, обособленный, вечно где-то в себе, а как выбирается наружу и начинает разговор, так сам не рад будешь, что рядом оказался.

О себе он ничего не рассказывал, да и о других не расспрашивал, но один бродяга по прозвищу Ушлый, выпив за чужой счёт, охотно рассказывал, мол, говорят, явился он в Зону зелёной дёрганной отмычкой – такие тут долго не живут – глядь, он и пропал. А как вдруг вернулся, так уже таким. Видать, приглянулся он Зоне, раз вернула живым да особливо и не трепала вечного одиночку.

Тем страннее было, что он первым и подошёл как-то к Гурону – с предложением сходить на одно дело. А может, и не страннее.

– Давно я не вызывал к себе такого пристального внимания, – усмехаясь одними уголками губ, сказал он сконфуженно глядящему на дно стакана незадавшемуся шпиону.

А потом была новая ходка, и следующая, но теперь они ходили вдвоём.

У Гурона сердце, как будто бы только проснувшееся, едва не обрывалось, когда в минутной тревоге он представлял, что с новоявленным напарником может что-то случиться по его недосмотру – он просто ничего не мог с собой поделать. Они спорили, иногда горячо – тогда Гурон понял, что не так уж тот и замкнут в стенах немногословной таинственности, но упёрт, чертовски упёрт, как и сам Гурон, но не как тот, кого он в нём видел. И тем болезненнее было слышать хладнокровное: «Мы с тобой напарники, но, по сути, были и остаемся одиночками. Не нравится – разбежались. Решай сам».

Да что решать-то? Гурон понимал: это не для красного словца говорилось. Инок не производил впечатления человека, бросающегося словами почём зря. Но что-то, какая-то надежда, ностальгическое ожидание чуда, парализующий страх потерять его вновь, заставляло Гурона прикусывать снова и снова язык. Навряд ли Инок этим пользовался, так же как и понимал, какую власть имеет над напарником, а тот навряд ли дорожил так своей жизнью, как жизнью этого чудака, а вернее надежды, которую тот порождал внутри сознания.

И всё же было заметно, что Инок сам привыкает к тому, что теперь он не совсем уж и один: чаще размышлял вслух, первым вовлекая Гурона в беседу, улыбался всё так же редко и скупо, но улыбка боле не казалась силком натянутой на неприспособленное к этому лицо. Настоящий Инок отличался от вымышленного образа. И Гурон иногда смотрел на него и куда-то сквозь, вопреки здравому смыслу и даже осознанию, что напарник его несоразмерно старше, видя через года того, кем любовался с замиранием жаркого юношеского сердца, кому давал обещания, с кем делил клятвы.

Может, в Швейцарию, Инок?

А что там? Стены толще? Звукоизоляция лучше? Люди другие? Мы бежали сюда, каждый от своей безысходности, а нашли силы. Силы быть самими собой
. Сталкиваясь с изменениями, постоянно бежать не удастся. Это другое место, но теперь оно моё и твоё, или мы принадлежим ему – не это важно. Суть в том, что рваться за эфемерным призраком прошлого, от которого ты сам бежал, резона нет. Мы живём в своём времени, в своей плоскости, и двигать точки координат получится только здесь – незачем лезть в кротовую нору, сам погибнешь и другого погубишь.

Он ошибался всё это время. Как же фатально он ошибался – он понял это тогда, увлекаемый чернильным омутом в нескончаемое забытье. Только на фоне этой всепожирающей мглы он разглядел пробивавшую её нить осознания, тонкую, до боли режущую этим странным чувством. Сожалением? Так не хотелось умирать, понимая, что жил в собственном обмане, в ирреальном фантоме, за которым не хотел видеть ничего.

А жить… Он цеплялся не за свою жизнь – давно нет. Он цеплялся за призрак, который теперь, почуяв его неумолимую близость, оставил одного, просто дожидаясь решающего часа. Европа, Скандинавия, Швейцария – это всё одна большая иллюзия прошлого, которую он фильтром надел на реальность. Что, в Швейцарии Инок вдруг перестал бы быть Иноком? Настоящий Инок, который здесь, в Зоне, нашёл себя, всегда был рядом – упрямый, серьёзный, верный, реальный. Это его голос в меркнущем сознании призывал вставать во что бы то ни стало, а иллюзия манила распахнутыми объятиями где-то внизу. Он прошёл по охваченной штурмом Припяти за ним. Он - это настоящее, в котором живут они оба.

Я ЕЩЕ НЕ УМЕР!..

И он совершенно точно умрёт не раньше, чем попросит у Инока прощения за то, как же сильно он провинился перед ним, за свою ошибку, за свой обман. А простит или нет… Теперь, когда случилось самое страшное для прежнего него, когда упал ирреальный занавес с картины реальности, – теперь ему нечего страшиться.

– Инок?

– Ну чего? Что-то ты бледный…

– …

– Да говори уже, почему замолк?

– Инок, прости... Не оставляй... Прошу.

– Будь спокоен, Гурон, теперь я рядом.

@темы: фанфики, слэш